Юлий Ким
Календарь школьника на 1991г.
В педагогический институт я поступил оттого, что испугался поступить на журфак МГУ. Хоть и был у меня почти серебряный аттестат, но всё
-таки прибыл я в столицу из глубокой глубинки - из города Ташауз Туркменской ССР - и состязаться с москвичами и ленинградцами в бойкости пера не решился. Хотя и считал себя начинающим писателем, имея с десяток плохих стихотворений.
В педагогический тогда ребят брали охотно, и, хотя я и перепутал водопад Ниагару с Викторией, экзаменатор сделал вид, что Ниагара в Африке тоже имеется, и поставил мне пять. И я поступил в институт, нагло полагая, что уж как-нибудь, в процессе обучения, стану если не писателем, то журналистом, либо редактором, либо учёным-литературоведом - только не учителем. Подобно Печорину, я чувствовал в себе силы необъятные, заслуживающие, разумеется, лучшего применения сравнительно с убогой карьерой школьного наставника.
Думать так было всё - таки не совсем честно: всё-таки именно этот институт закончила моя мама, именно она научила меня размышлять над прочитанным, многие мои однокашники и посейчас вспоминают с благодарностью её уроки, живые и нестандартные, и наши азартные дискуссии на уроках, приучавшие нас
шевелить извилинами,-вышло так, что она оказалась единственным словесником на наши два десятых класса, и таким образом у меня появилась возможность продолжать школьные дискуссии дома, и дело доходило до крупных столкновений, одно из которых - по поводу кинофильма "Глинка" - кончилось тем, что, хлопнув дверью, я ушёл из дому. Отошёл метров на сто, потом вернулся.
С другой стороны, как я теперь понимаю, именно разбуженная ею во мне способность достаточно бойко изъясняться на разные темы; как устно, так и письменно, и даже неплохо рифмовать, пользуясь классическими размерами, включая силлабический стих Тредиаковского,-эта способность внушила мне честолюбивые надежды. С которыми я и явился в столицу.
В институте я занимался в литкружке, сочинял стихи, а затем и песни, ходил на семинар по античному искусству, учил латынь и пытался читать Вергилия, печатался в местной прессе, как стенной, так и многотиражной, выступал время от времени на сцене, в наших капустниках и самодеятельных концертах, пытался даже заняться художественной фотографией с туманной мыслью о ВГИКе - пока, наконец, в один прекрасный день не очутился за порогом института с дипломом учителя и трёхлетним контрактом. Не удалось мне уклониться от педагогической стези.
- Ну что ж, - вздохнул я. - Графа Монте - Кристо из меня не вышло. Преподаватель так преподаватель.
И, согласно контракту, подался на Камчатку. В Петропавловске, в облоно, меня определили в Анапку. Где Анапа - я знал, а где Анапка - увидел только через три часа лету на самолёте ЛИ -2: там, внизу, под крылом, на пустынном берегу толпилась вдоль двух улочек горсть домишек барачного типа между пятнистой тундрой и серым океаном. Да-а, это была глухомань так глухомань!
С тех пор много лет прошло, а те три года вспоминаются как лучшее время. Недавно я перебирал события и дела наши камчатские - и удивился :как много мы успели!
Мы - это учительская и анапкинская вообще молодёжь (и не молодёжь), включая учащихся как дневной, так и вечерней школы. Мы чем могли разнообразили наши дни и труды, чему способствовало и начальство местное, но главное - наше школьное, в лице директора Натальи Иосифовны Лахониной, не только поощрявшей, но и активно участвовавшей.
В посёлке нашем, при рыбокомбинате, всего числилось тысячи две народу, считая грудных, и посёлок наш отрезало на полгода от всех путей, кроме редких мелких самолётов, и никаких тебе телевизоров, магнитофонов, дисковидеотек, а только танцы в клубе да спирт в магазине, и частые непогоды и пурги - есть от чего человеку заскучать и погибнуть.
Но мы ничуть не гибли.
У нас была маленькая пианинка, в пять октав, когда надо, мы перевозили её из школы в клуб на детских санках, вдвоём. Вокруг неё образовалось несколько ансамблей: женский вокальный, мужской "Рыба - кит", а также младшеклассный - "Китёнок". Исполнялись как популярные, так и собственного сочинения песни, иной раз и на три голоса. Ставились и разного рода песенные программы, например: "Осенняя путина". Или "Мы за мир". Впоследней изображалось, как разные - американские, французские, русские - парни всей земли, проходящие солдатскую службу, после некоторого разговора, вполне миролюбивого и смешного, отправлялись выкидывать свои громадные чёрные деревянные автоматы на свалку, распевая при этом: американцы - "Нашёл я чудо-кабачок", французы - "Маржолена, любовь моя", русские - "Солдатушки, бравы ребятушки".
Мы устраивали костюмированные балы.
Мы, конечно, ходили в походы, летом, по тундре, в сопки, и однажды потеряли физика Володю и три дня искали его, пока он сам не нашёлся. Вот где было ружейной пальбы:сначала для поиска, затем для салюта.
Мы затеяли теплицу из стеклянных консервных банок вместо кирпичей - стащив идею у райцентра, где теплицу делали из винных бутылок, и она у них называлась "распивочная", в отличие от нашей "закусочной". Помню, в теплице имелся лоток с зелёной порослью, под надписью "Пшено".
Мы устраивали выставки всяких весёлых поделок. Мои девятиклассники представили макет будущей шикарной школы, двухэтажной, со спортивным залом и стадионом ( у нас то был всего - навсего белёный барак) - и оказалось, и впрямь предсказали будущую, лет через шесть построенную школу, в два этажа и с залом.
У нас была постоянно обновлявшаяся "Малая Третьяковка", т.е. длинный стенд с цветными репродукциями знаменитых и незнаменитых картин, и мы пытались в них разбираться.
Может быть, самое интересное во всём этом разнообразии занятий было открытие характеров и талантов. Вот где я навсегда понял: троечников нет. Во всяком человеке есть свой талант, лишь бы ключ подобрать. Это очень хорошо понимала Наталья Иосифовна. Может быть, потому, что она математик, а это среди директоров школ редкость: обычно они историки и обществоведы.
Она, я бы сказал, с наслаждением выискивала и вытаскивала на свет божий математическую способность в самой, казалось бы, запущенной натуре. "Сегодня Афонин знаете какую задачу решил? Ого! И с каким блеском!" Этот её азарт был очень заразителен. Я тоже старался в этом направлении, и у меня также имелись достижения, особенно в вечерней школе. Там основной враг - пунктуация, знаки препинания в сочинениях, все эти запятые, тире, двоеточия. Я разработал практическую грамматику, суть которой сводилась к тому, чтобы излагать свои глубокие мысли в коротких предложениях, на две - три строки, с одним-двумя придаточными. Выучить штук 20 наиболее употребительных вводных слов и выражений и разобраться в технике обособления деепричастных оборотов особого труда не составляло. Труднее давались причастные - но и их , при непродолжительном тренаже, ученики выучивались распознавать. Этого вполне хватало для изложения своих рассуждений на трёх-четырёх тетрадочных страницах, тем более взрослый народ обычно скуп на слова. А ведь задача-то была ещё и выискивать-вытаскивать не учебничные клише, а собственные идеи насчёт там, скажем, Пьера Безухова или фаталистического взгляда Льва Толстого на историю. К этой самостоятельности размышлений я призывал всю свою девятилетнюю школьную жизнь и нередко находил отклик.
Но, конечно, встречались и неподдающиеся. Например, Юра. Он был чудовищно безграмотен, и сколько я с ним ни бился, этот гигантский сибиряк упорно писал "не" вместо "ни", и наоборот. Сочинение на аттестат зрелости написал он на кол с минусом, и пришлось мне искать ручку с похожими чернилами и подделывать его правописание, с тем чтобы вывести необходимый для этого электрика трояк. Юра, конечно, понимал,
на какое преступление он меня толкал своей неграмотностью, и удручённо разводил руками.
Скоро после этого стал нашим комсомольским секретарём, и теперь он был моим начальством. Пришёл он как-то в школу по общественным делам, а у нас только повесили развесёлую газету "Школьная жизнь", причём для юмора "жизнь" была нарисована через "ы" - перечёркнутое, и сверху "и". Юра входит в учительскую и говорит мне:-Что же это у тебя-ученики стенгазету с ошибками выпускают! Непорядок!
Но тут же вспоминается мне и другой Юра, Ашеулов. У него тоже были крупные нелады с орфографией. Зато по части рыбалки и охоты был он полный спец, и в наших походах незаменимый человек. Когда потерялся наш романтический физик, мы с Юрой долго ходили по сопочным распадкам, время от времени стреляя в воздух в надежде, что Володя услышит. Уже было довольно темно, когда я остановился передохнуть и, вытянув из кармана "беломорину", с наслаждением затянулся. И тут же я не то чтобы заметил-я всеми фибрами, сколько их у меня есть, ощутил, восчувствовал, как этот семиклассник, мой спутник по бесплодным розыскам, хочет закурить. Это был настоящий голод матерого курильщика, у которого к тому же ещё и не было курева. Разумеется, я протянул ему папиросу.
И, пробормотав, "спасибо", Юра Ашеулов в наступивших сумерках, когда вокруг минимум на три километра не было ни души,-отошёл от меня в кусты и только там закурил в кулак. Это был деликатный человек.
В Москву я привёз с собой немало камчатских начинаний. Особенно вспоминаются мне литературные чтения. Это в школе для физико-математических вундеркиндов, при МГУ. Мне туда было ехать от дома полтора часа:тремя метро и автобусом, из Вешняков в Давыдково. Я приезжал часам к семи, поднимался в актовый зал. Там на столе уже стояла зелёная лампа, высвечивая уютный кружок и утопляя остальной зал в мягкий полумрак. Человек сто набиралось, не меньше. Я помещался в кружке, вынимал и раскладывал Бабеля, Ильфа с Петровым, Булгакова или ещё кого, в том же роде. Рядом с лампой обязательно стояли три фаянсовые кружки, полные столовского какао. И я открывал Бабеля, Олешу или Пастернака и начинал читать вслух.
Без малого девять лет я учительствовал, и с удовольствием. Точнее, с чувством увлекательного и значительного дела. Бесконечно творческого. Одновременно с этим шло у меня, и всё лучше и больше, дело писательское, и настал момент прощания со школой. Всего их было у меня три, и до сих пор я встречаюсь с моими учениками, когда они празднуют свои годовщины. Что ж, по судьбе, по призванию вышло мне быть писателем. Не вышло бы-я бы учительствовал и по сей день. А предложили бы мне сейчас сказать что-нибудь нашей молодёжи-не задумываясь, сказал бы:
-Сегодня как никогда нужно-и как никогда можно-работать в школе. Творчество, мысль, юмор, игра, честность, культура- всё это заявлено в школе чудовищной толщей пустых стереотипов, показухой и казёнщиной. Сколько поколений отравлено этим, и теперь, когда всё-таки начинается великое обновление страны, важнейшее дело-обновить школу, чтобы радость и чистота молодости вместе со свободой и смелостью мысли создали наконец первое поколение новой России. Идите в школу, ребята! Это захватывающе интересно и неслыханно необходимо-идите в школу!
Комментариев нет:
Отправить комментарий